Все знают Шагала. Но кто был ещё в витебской арт-тусовке 20 века?

Витебск начала XX века это – эпицентр художественных экспериментов. По адресу Бухаринская, 10 происходили открытия, которые изменят искусство навсегда: супрематизм, УНОВИС, Шагал, Лисицкий, Пэн. Малевич… Позже они уехали: кто в Москву, а кто – в Париж. Но город-то оставался. Витебск продолжал притягивать молодых художников и художниц, которым было тесно в строгих рамках искусства и не страшно было начинать с нуля. Имена одних мы знаем наизусть, имена других история задвинула на второй план (она часто это делает). Собрали для вас пятерых беларуских художников и художниц, чьи судьбы и работы вписаны в историю витебской арт-сцены так же крепко, как и имена их знаменитых современников.

Владимир Ильич Витко

беларуский художник, живший и работавший в Витебске. Начав с акварели и линогравюры, он постепенно пришёл к масляной живописи, превратив её в язык внутреннего напряжения и метафизического поиска. Его работы – от почти аскетичных форм до экспрессивных полотен о космосе, памяти и истории – балансируют между наивностью и тревогой, личным мифом и постсоветской реальностью.

Витко избегал декоративности: его живопись всегда стремилась к конкретному состоянию, а не красивой «картинке». Сегодня его работы находятся в коллекциях Национального художественного музея Беларуси, Музея современного искусства в Минске и частных собраниях по всей Европе.

Фото из открытых источников: Рисунки Витко.

Александр Ахола-Вало

финский художник, педагог и утопист, чья жизнь оказалась тесно связана с Витебском и Минском 1920-х. Учился у Ю. Пэна, общался с Малевичем и Шагалом, но сознательно держался в стороне от художественных догм, выбирая путь независимого художника и мыслителя. Именно в Беларуси он начал формировать собственную философию – смесь искусства, этики и самообразования, позднее оформившуюся в учение «эвохомология».

Ахола-Вало работал на стыке живописи, графики, типографики и педагогики: создавал плакаты, иллюстрации, карикатуры и стал одним из первых художников, возрождавших беларускую линогравюру в XX веке. В 1927 году он стал одним из основателей художественного объединения «Прамень» – группы, пытавшейся соединить модернистский язык с беларуской культурной идентичностью в момент, когда советское искусство стремительно теряло пространство для независимости – формировалась единая «правильная» эстетика, которая позже станет соцреализмом. Его связь с беларуской культурой была глубоко личной: Ахола-Вало свободно говорил по-беларуски, оформлял книги Якуба Коласа, Кузьмы Чорного и других авторов, а искусство понимал, как практику внутреннего развития и моральной дисциплины.

Елена Кабищер-Якерсон

художница из витебской школы Юделя Пэна, чьё творчество выросло из постимперского Витебска и его исчезающего еврейского мира. Училась в художественной студии Пэна и Витебском училище, где сформировался её визуальный язык: сдержанный, наблюдательный, построенный на пейзаже и натюрморте. Через них она фиксировала не столько «видимое», сколько ускользающее состояние среды.

В её живописи Витебск и еврейские местечки становятся не жанровым мотивом, а хроникой распада: пустые улицы, обезлюдевшие пространства, траурные процессии. Эти сцены у неё редко про частную смерть – скорее про конец целого уклада жизни, который исчезает в конце 1920-х под давлением исторических изменений.

При этом даже в самых трагичных сюжетах Кабищер избегает прямой сентиментальности: её работы холодные, почти дистанцированные, и именно это превращает их в символические изображения утраты, а не бытовые сцены.

Давид Якерсон

работал как скульптор, график и оформитель, участвовал в ленинском плане монументальной архитектуры, разрабатывал экспериментальные техники (включая лепку из сырого цемента), а позднее – в более конвенциональных советских проектах. В его биографии особенно важна связка личного и профессионального: он был женат на художнице Елене Кабищер-Якерсон, и их творчество существовало внутри одного витебского художественного поля – между авангардом, педагогикой и постепенной институционализацией искусства в СССР. Он был витебский скульптор, выросший внутри того же авангардного круга, что сформировал Малевича, Шагала и Пэна. Его ранняя биография почти буквально вписана в ткань витебского эксперимента: обучение у Юделя Пэна, работа с Марком Шагалом над праздничным оформлением города и участие в радикальных художественных лабораториях начала 1920-х.

В 1919 году он возглавил скульптурную мастерскую Витебского художественного училища, а позже стал частью УНОВИС – группы, которая пыталась превратить искусство в систему новой визуальной реальности. Его ранние супрематические и «неоархаические» работы существовали на границе утопии и материальности: от абстрактных форм до портретов «типов» новой эпохи.

Соломон Борисович Юдовин

один из ключевых голосов еврейского художественного возрождения, выросший из витебской школы Юделя Пэна. Его раннее обучение у Пэна и последующее образование в Петербурге у Добужинского и в среде «Мира искусства» сформировали редкое сочетание документальной точности и почти модернистской символичности. Вернувшись в Витебск в 1918 году, Юдовин оказался внутри одного из самых плотных художественных узлов своего времени: преподавал, руководил мастерскими, участвовал в институциональных перестройках и конфликтах художественного образования. Он был структурной частью витебской системы: от педагогики до выставочных и городских проектов.

В его графике еврейский мир Восточной Европы фиксируется как одновременно реальный и уходящий: подробный, наблюдённый, но уже окрашенный ощущением утраты. Эта двойственность – документ и символ одновременно – стала его главным художественным методом. После 1923 года, на фоне институционального кризиса витебских художественных школ, он покидает город, но сохраняет верность своему визуальному языку: точному, сдержанному и глубоко историческому.

Ну а сам город Витебск так и не стал музеем городом одного художника, и в этом его прелесть.