Когда кто-то спрашивает Дэмиона Сёрлса, как он «выбирает» слова при переводе, он сравнивает это с вопросом к читателям о том, как тот «выбирает» внешность мистера Дарси, читая «Гордость и предубеждение». Ни то ни другое не является выбором в полном смысле слова – это скорее отклик, сформированный самим текстом.

«Мы не переводим слова, которые стоят на странице. Мы проживаем опыт чтения, а затем воспроизводим его версию, доступную тому, кто читает по-английски. Именно поэтому не существует идеальных переводов или переводов «правильных» и «неправильных» – так же как не бывает неправильного представления о внешности мистера Дарси».

Сёрлс работает с немецким, норвежским, французским и нидерландским языками; он переводил лауреата Нобелевской премии Йона Фосса, Пруста, Рильке, Ницше, Томаса Манна и Макса Вебера. Свою философию перевода, изложенную в книге 2024 года. 

«Что бы вы ни думали о переводе, это всегда соединение чтения и письма. Чтение многое объясняет в переводе, и если разобраться, что такое чтение, можно выйти на большую часть философии перевода».

По словам Сёрлса, перевод не так уж сильно отличается от других форм письма на английском языке – все они требуют одних и тех же навыков. Однако переводчика отличает особый способ чтения: глубокое погружение в структуру языка. «Читая как переводчик», Сёрлс должен определить, какие языковые элементы можно опустить в английском тексте, а какие являются намеренными стилистическими решениями автора.

Переводя «Годовщины» Уве Йонсона, он, например, обратил внимание на частые конструкции типа «не это, а то» («поезд отходит не в 7:00, а в 6:00»), которые гораздо привычнее в немецком, чем в английском. Было бы легко перефразировать для более гладкого английского текста, однако Сёрлс понял, что Йонсон использовал этот приём намеренно, чтобы выразить личное видение и «постепенно нащупывать истину».

«Мы не можем просто убрать это, ведь дело не только в немецком языке: это он сам, автор. Каждый писатель использует ресурсы своего языка ради достижения собственных целей, и мы, переводчики, обязаны делать то же самое, но с совершенно иным арсеналом средств».

В книге «Философия перевода» Сёрлс обращается к идеям французского философа Мерло-Понти о восприятии, описывая механизм перевода: он утверждает, что «живая связь», существующая между человеком и вещами, существует и между переводчиком и языком, который он читает. Подобно тому как человек сразу узнаёт стул, понимает его назначение и, видя его, испытывает желание сесть, переводчики тоже мгновенно распознают написанное слово, понимают, что одно из его предназначений – быть переведённым, и именно язык побуждает их создавать перевод, пояснил Сёрлс аудитории. 

Говоря о своём подходе к новому переводу, Сёрлс описал привычную для него методику: медленный и точный первый черновик, который позволяет впоследствии вносить правки, почти не обращаясь к оригиналу. Иногда он читает книгу заранее, но чаще переводит по мере продвижения вперёд.

«Это ощущается интуитивно. Я просто продолжаю переделывать и добиваюсь нужного звучания. Чем реже вы оглядываетесь на оригинал, тем лучше удаётся сосредоточиться на главном: звучит ли это так, как должно звучать по-английски?»

Один из ключей к плавному переводу – сохранение схожих ассоциаций у читателей обоих языков, отметил Сёрлс. Переводя «Септологию I–VII» Фосса, он столкнулся с упоминанием газеты Gula Tidend (буквально «Гула Таймс»), ныне не существующей и выходившей в небольшом городке неподалёку от места, где живёт главный герой.

Когда Сёрлс расспросил Фосса о названии, выяснилось, что «gula» – старинный глагол, означающий сильный ветер, а также отсылающий к средневековой норвежской области – родине старейшего свода законов в скандинавских странах. Фосс предоставил Сёрлсу право самому принять решение, и тот остановился на варианте «The Northern Herald» («Северный вестник»), который вызывает ассоциации со средневековой геральдикой и северным ветром.

Главное, подчеркнул он, – что такой перевод не нарушает ритм фразы, не заставляя читателей на миг задуматься над словами в названии.

«Кажется, что это пример крайне субъективного подхода переводчика, но с моей точки зрения я просто читал. Поначалу, читая Gula Tidend, я не понимал, как это читается. Я не понимал, что это выражение делает в книге, почему оно там, как оно вписывается в целое. Затем я нашёл значения слов, поговорил с автором и дошёл до точки, когда смог это прочитать. Как только я её достиг, я был абсолютно верен оригиналу».

Когда кто-то из аудитории спросил Сёрлса, как достичь ощущения, что ты достаточно умелый читатель_ница, чтобы переводить, он ответил, что, хотя некоторые и считают необходимым условием перевода полное владение исходным языком, сам он видит здесь больше нюансов:

«В мире существуют разные виды экспертизы. Не стоит заходить так далеко, чтобы превратиться в своего рода привратника, который говорит: пока у тебя нет докторской степени, ты не имеешь права переводить книги – возможно, ты привносишь в работу нечто иное. «Мне кажется, это очень хороший пример того, как надо действовать: делать всё, на что ты способен, и стремиться становиться лучше».

Сообщение Почему хороший перевод – это не про слова  появились сначала на ВУЧ.

Каждый семестр я преподаю философию науки студентам бакалавриата в Университете Нью-Гэмпшира. Большинство из них приходят на курс лишь для того, чтобы закрыть общеобразовательный предмет, и почти никто раньше не сталкивался с философией.

В первый день я стараюсь дать им понять, о чём вообще философия науки. Начинаю с простого: философия занимается вопросами, на которые нельзя ответить, просто собрав больше фактов. А философия науки – это применение такого подхода к области науки. После этого я объясняю несколько ключевых понятий, с которыми мы будем работать: индукция, доказательство и метод в научном исследовании.

Я рассказываю, что наука движется благодаря индукции – способности делать общие выводы из ограниченного числа наблюдений, предсказывая то, чего мы ещё не видели. И добавляю, что философы считают индукцию проблематичной, потому что она логически не даёт стопроцентного основания для уверенности в выводах. Затем мы обсуждаем, почему так трудно определить, какие именно данные подтверждают конкретную гипотезу, и почему это жизненно важно для любого научного исследования.  Я объясняю им, что «научный метод» не является единственным и однозначным, и что существуют фундаментальные споры о том, как должна выглядеть научная методология. Наконец, я подчеркиваю, что, хотя эти вопросы являются «философскими», они, тем не менее, имеют реальные последствия для того, как проводится научная деятельность.

На этом моменте обычно начинаются вопросы: «А какие у вас вообще квалификации?», «В каком университете вы учились?», «А вы сами – учёная?»

Возможно, эти вопросы частично связаны с тем, что я философ-женщина и к тому же ямайского происхождения, и студенты просто любопытны. Но дело, думаю, не только в этом. Я видела то же самое, когда работала ассистенткой профессора на курсе по человеческой природе и эволюции в Корнелльском университете. Тогда курс вёл мужчина, белый, бородатый, под шестьдесят, почти карикатурный образ академического авторитета. Но и его студенты спрашивали с недоверием: «А он вообще учёный?»

Я всё больше убеждаюсь, что за этими реакциями скрывается сомнение в ценности философии по сравнению с наукой. Неудивительно, ведь многие из моих студентов и студенток знают, что известные учёные публично заявляли: философия бесполезна для науки, а порой и вовсе устарела. К тому же в современном образовании несоразмерно большее значение придаётся STEM-дисциплинам (науке, технике, инженерии и математике) чем всему, что относится к гуманитарным наукам.

Многие из посещающих мои занятия, считают, что философия – это неясная дисциплина, занимающаяся только вопросами мнения, в то время как наука занимается открытием фактов, предоставлением доказательств и распространением объективных истин. Кроме того, многие из них считают, что ученые могут отвечать на философские вопросы, но философы не имеют права высказываться по научным вопросам.

Почему же студенты и студентки так часто рассматривают философию как второстепенную и подчинённую науке? За годы преподавания я выделила четыре основные причины.

Отсутствие исторического взгляда

Студенты думают, что разделение факультетов отражает естественные границы в мире, а не социальные договорённости. Они не осознают, что граница между философией и наукой подвижна и исторически изменчива. То, что сегодня называется «наукой», когда-то входило в «естественную философию». Физика, пожалуй, самая «твёрдая» из наук, раньше именно так и называлась – natural philosophy. А музыка в Средневековье входила в факультет математики. Наука меняла свои формы и границы в зависимости от эпохи, культуры и общества.

Ожидание осязаемых результатов

Наука решает конкретные задачи: она даёт технологии, которые можно потрогать. Вакцины, генетически модифицированные растения, обезболивающие – вот доказательства её пользы.  Философия на их фоне не может предложить ничего осязаемого. Но это иллюзия. Философские «результаты» просто не лежат на поверхности: мысли Эйнштейна о природе пространства и времени – философские по сути – сделали возможными космические миссии вроде «Кассини». Логика Аристотеля – основа для всей современной информатики, без которой не было бы ни компьютеров, ни смартфонов. А размышления философов о связи тела и сознания подготовили почву для нейропсихологии и технологий сканирования мозга. Философия всегда тихо работала на заднем плане науки.

Вера в абсолютную объективность науки

Многие студенты и студентки убеждены, что наука свободна от предвзятости, и любой, кто сомневается в этом, просто не понимает, что такое наука. В их глазах человек, подходящий к исследованию с «предпосылками», уже не объективен, а «идеологичен». Но ведь у всех есть предпосылки и именно они часто становятся источником научного воображения. Чтобы показать это, я прошу студентов: «Посмотрите на предмет рядом с вами и опишите его без всяких предположений». Обычно наступает пауза – и потом они понимают, что без предварительных идей восприятие просто невозможно. С этого момента разговор о философии объективности перестаёт казаться бессмысленным.

Сам образ науки в их представлении

Создается впечатление, что они считают науку в основном перечислением существующих вещей – «фактов» – а научное образование – обучением этим фактам. Я не соответствую этим ожиданиям. Но как философка я в основном занимаюсь тем, как эти факты отбираются и интерпретируются, почему одни считаются более значимыми, чем другие, как факты пронизываются предубеждениями. Философию интересует не столько что мы знаем, сколько как и почему. 

На это обычно звучит раздражённое: «Ну, факты же есть факты». Но это, строго говоря, тавтология. Сказать, что вещь идентична самой себе, не значит сказать о ней ничего интересного. Под словами «факты есть факты» студенты подразумевают, что, как только у нас есть «факты», нет места для интерпретации или разногласий. 

Почему они так думают?

Не потому, что так практикуется наука, а потому, что так обычно преподается наука. Существует огромное количество фактов и процедур, которые студенты и студентки должны освоить, чтобы стать научно грамотными, а времени на их изучение у них ограниченное. Ученые же должны разрабатывать свои курсы с учетом быстро расширяющихся эмпирических знаний и не могут позволить себе тратить часы учебного времени на вопросы, которые, вероятно, не входят в сферу их компетенции. Непреднамеренным следствием этого является то, что студенты выходят из курсов с чувством, будто философия к науке не имеет отношения.

Но так быть не должно. Если правильно выстроить образовательную систему, философам не придётся «плыть против течения», доказывая, что им есть что сказать о науке. Для этого им нужно сотрудничество с коллегами-учёными, которых студенты и студентки считают единственными легитимными поставщиками научных знаний.

Я предлагаю простое решение: разделение труда. Пусть учёные продолжают преподавать основы науки, но при этом открыто говорят студентам, что в самой науке полно философских вопросов: концептуальных, методологических, интерпретационных и этических, и что философские вопросы не только не являются нерелевантными для науки, но и лежат в ее основе.

Сообщение Почему философия так важна в сфере науки появились сначала на ВУЧ.